Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Установила „Макс“ один раз ради результатов олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год проблемы с доступом к интернету стали чувствоваться гораздо сильнее. Появилось ощущение изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы и сайты заблокируют дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой средой, как для подростков, и именно этими ограничениями они подрывают собственный авторитет в глазах молодых.
Блокировки влияют на мою повседневную жизнь буквально каждый день. Когда приходят оповещения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — и связаться ни с кем невозможно. Я пользуюсь одним популярным мессенджером, который работает без VPN, но устройства отмечают такие приложения как «небезопасные», и это немного пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что он хотя бы открывается вне дома.
Постоянно приходится включать и выключать VPN: сначала — чтобы зайти в одну соцсеть с короткими видео, потом отключить, чтобы открыть отечественную соцсеть, снова включить — ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение ужасно раздражает. К тому же сами VPN‑сервисы регулярно блокируют, приходится все время искать новые варианты.
Блокировка видеоплатформ особенно болезненна. Я выросла на одном крупном видеосервисе, это был мой главный источник информации и развлечений. Когда его начали замедлять, было чувство, будто из моей жизни вырезали важную часть. Но я все равно продолжаю получать оттуда информацию — в обход ограничений, а также из каналов в мессенджерах.
Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Речь не только о недоступности приложений, но и о том, что из‑за цензуры и законов пропадают отдельные треки и исполнители. Приходится искать аналоги на других площадках. Раньше я активно использовала один популярный российский музыкальный сервис, теперь вынуждена открывать зарубежные платформы и искать способы их оплачивать.
Иногда блокировки мешают напрямую учебе, особенно когда работает только режим «белых списков». Однажды у меня не открывался даже сайт с заданиями и тренировочными вариантами к ЕГЭ.
Особенно обидно было, когда заблокировали игровую платформу Roblox. Для меня это была важная часть социализации: там нашлись друзья, с которыми мы общались и играли. После блокировки нам пришлось переносить общение в мессенджеры, а сама игра даже с VPN работает плохо.
Сильно ограниченным медиапространство при этом мне не кажется — при всех блокировках нужную информацию пока удается находить. Есть ощущение, что в некоторых зарубежных соцсетях сейчас даже больше взаимодействия с пользователями из других стран, чем в 2022–2023 годах, когда российский сегмент был заметно более замкнут на себе. Сейчас мне чаще попадается контент, например, из Франции и Нидерландов — возможно, потому что сами пользователи стали чаще целенаправленно искать иностранные материалы. Сначала между людьми из разных стран было много непонимания, а сейчас появляется больше разговоров о мире и попыток наладить общение.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами, никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще все: доходили до идей вроде переписки через сервисы для хранения картинок. Старшему поколению обычно проще смириться и уйти в доступный отечественный сервис, чем разбираться с обходами.
Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать это еще готовы, но перейти к действиям — уже совсем другой уровень, и здесь включается страх за собственную безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, не ощущается реальной опасности.
В школе нас пока не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», но я боюсь, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды мне уже пришлось его установить — только чтобы узнать результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам и сразу после этого приложение удалила. Если вдруг снова придется им пользоваться, постараюсь максимально ограничить объем личных данных. В этом мессенджере очень сильное ощущение небезопасности из‑за постоянных разговоров о возможной слежке.
Хочется верить, что когда‑нибудь блокировки снимут, но, судя по нынешним тенденциям, кажется, что все будет только сложнее. Постоянно обсуждают новые ограничения, вплоть до идеи полностью перекрыть все VPN. Есть ощущение, что обходные пути находить станет все труднее. Вероятно, тогда придется общаться через отечественные соцсети или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я понимаю, что смогу к этому адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь читать и смотреть самые разные медиа и следить за тем, что происходит в мире. Люблю познавательные видео, репортажи и аналитические форматы. Думаю, даже в сегодняшних условиях все еще можно реализоваться в журналистике, выбирая те области, которые напрямую не связаны с политикой.
При этом я представляю свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к дому и привычной среде. Наверное, мысли о переезде появятся, только если произойдет что‑то совсем серьезное, например глобальный конфликт. Сейчас же я не собираюсь уезжать. Я понимаю, что ситуация сложная, но надеюсь, что смогу к ней приспособиться — и для меня важно хотя бы иметь возможность об этом честно говорить.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что все это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас главный центр моей онлайн‑жизни — один популярный мессенджер. Там и новости, и переписка с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. Но при этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета, потому что все, включая школьников, учителей и родителей, уже научились обходить блокировки. Это стало частью бытовой рутины. Я даже думал поднять собственный сервер для обхода, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.
Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы просто послушать музыку на недоступном в России сервисе, мне нужно сначала включить один сервер, потом другой. А когда требуется зайти в банковское приложение, VPN приходится выключать, потому что с ним оно не работает. В результате все время дергаешься между разными настройками.
Учеба тоже страдает. В нашем городе мобильный интернет регулярно отключают — иногда почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник, который не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас давно нет, поэтому бывает, что ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Домашку и расписание мы обсуждаем в школьных чатах в мессенджере, но когда он начинает «падать» и работать через раз, становится сложно даже уточнить, какие предметы завтра и что задали. В итоге плохую оценку можно получить просто потому, что ты не узнал задание.
Особенно абсурдным кажется объяснение блокировок. Официально говорят, что это делается ради безопасности и борьбы с мошенниками. Но потом в новостях сообщают, что мошенники продолжают работать в «разрешенных» сервисах. В таком виде логика происходящего совсем не просматривается. Еще сильнее напрягают высказывания некоторых местных чиновников в духе: «Вы сами недостаточно стараетесь, поэтому свободного интернета у нас не будет».
С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и начинаешь относиться к ограничениям почти равнодушно. С другой — в какой‑то момент все равно очень раздражает, что, чтобы просто кому‑то написать или поиграть, нужно включать целую связку из VPN и прокси.
Особенно тяжело в моменты, когда понимаешь, что нас по сути отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущается не просто бытовое неудобство, а именно изоляция.
О призывах выходить на акции против блокировок интернета я слышал, но сам не собирался участвовать. Думаю, большинство людей просто испугались, и заметных протестов в итоге не было. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в голосовых чатах, играют, общаются — и редко интересуются политикой. В целом есть устойчивая мысль, что все это «не про нас».
Больших планов на будущее у меня сейчас нет. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы в какой‑то вуз. Специальность выбрал максимально прагматично — гидрометеорология, просто потому что у меня лучше всего получается география и информатика. При этом есть тревога: из‑за льгот и квот для отдельных категорий абитуриентов можно просто не пройти конкурс.
После учебы планирую работать и зарабатывать, возможно, не по специальности — интереснее всего кажется бизнес, куда, как думается, легче попасть через личные связи.
О переезде раньше думал — например, в США. Сейчас максимум, о чем задумываюсь, — соседняя страна, куда проще и дешевле уехать. Но, скорее всего, я останусь в России: здесь привычный язык, знакомые люди, понятная среда. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, я бы решился уехать только в случае прямых ограничений лично для меня — вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.
За последний год, по моим ощущениям, ситуация в стране ухудшилась, и дальше будет только жестче. Пока не произойдет какой‑то серьезный перелом — «сверху» или «снизу» — все будет продолжаться. Люди вроде бы недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что перестанут работать не только VPN, но и любые другие способы доступа к заблокированным ресурсам, это радикально изменит мою жизнь. Это уже будет не полноценная жизнь, а существование. Но, вероятно, со временем и к этому люди как‑то привыкнут.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Мессенджеры и привычные онлайн‑сервисы давно стали не чем‑то дополнительным, а минимумом, без которого сложно представить день. Очень неудобно, когда даже для того, чтобы открыть обычное приложение, нужно что‑то включать, переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально все это в первую очередь вызывает раздражение, но еще и тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран, и когда они спрашивают про ситуацию с интернетом в России, становится неловко: где‑то люди вообще не представляют, что такое VPN и зачем его включать ради каждого приложения.
За последний год стало заметно хуже. Особенно я ощутила это, когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работают уже не отдельные приложения, а буквально все: ты выходишь из дома — и связи просто нет. На любые дела теперь уходит больше времени, чем раньше. Не все обходные инструменты подключаются с первого раза, приходится прыгать из одного приложения в другое, а не у всех моих знакомых есть аккаунты сразу во всех соцсетях. Поэтому, когда я ухожу из дома, наше общение с кем‑то просто обрывается.
VPN и прочие обходные сервисы тоже не всегда работают стабильно. Бывает, что есть буквально минутка, чтобы что‑то сделать по учебе или написать человеку, — начинаю подключаться, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
При этом подключение VPN уже превратилось в автоматическое действие: он у меня включается по горячей кнопке, даже без входа в само приложение. Я уже не замечаю этот жест — просто нажимаю, и все. Для мессенджеров появились прокси‑серверы, переключаться между ними стало обычной схемой: сначала проверяю, какой прокси «живет», если не подключается — отключаю его и запускаю VPN.
Такая «автоматизация» касается и игр. Мы с подругой играем в одну мобильную игру, которая в России больше не поддерживается. На телефоне у меня настроен отдельный DNS‑сервер, и каждый раз перед запуском игры я иду в настройки, включаю этот DNS и только потом открываю приложение.
В учебе блокировки мешают еще заметнее. На крупной видеоплатформе огромное количество обучающих роликов, а мой VPN поначалу плохо с ней работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции, иногда просто фоном. Смотрю их в основном с планшета, а там видео то бесконечно грузится, то вообще не запускается. В итоге трудно концентрироваться на материале: вместо того чтобы думать о содержании, думаешь, как вообще добраться до нужной информации. На отечественных видеосервисах нужных мне материалов зачастую просто нет.
Из развлечений я смотрю блоги о путешествиях и другие форматы на видеоплатформе, люблю американский хоккей. Еще пару лет назад нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают трансляции, озвучивают их по‑русски и выкладывают, пусть и с задержкой.
Подростки в целом гораздо лучше ориентируются в обходах блокировок, чем большинство взрослых, но многое зависит от мотивации. Старшему поколению порой тяжело даже с базовыми настройками телефона, не говоря уже о прокси‑серверах. Мои родители, например, не очень хотят в этом разбираться: мама просто просит меня — и я ей все настраиваю. Среди моих ровесников уже практически все знают, как настроить VPN, кто‑то сам пишет скрипты и поднимает свои сервера, кто‑то просто спрашивает друзей. Взрослые не всегда готовы тратить время на «танцы с бубном» ради доступа к информации — а если она нужна, часто обращаются к своим детям.
Если завтра перестанет работать вообще все — и VPN, и прокси, — это будет как страшный сон. Я даже не очень представляю, как буду общаться с некоторыми людьми в других странах. С кем‑то из ближних соседей еще можно попытаться придумать обходной путь, а вот с друзьями из Великобритании или других далеких стран — уже совсем непонятно, как поддерживать контакт.
Станет ли дальше сложнее обходить блокировки — сказать трудно. С одной стороны, власти могут перекрывать все новые и новые технологии, и нам будет тяжелее. С другой — появляются все новые способы обхода. Раньше про прокси мало кто думал, а потом они внезапно стали массовым инструментом. Главное — чтобы находились люди, которые придумывают и делятся такими решениями.
Я слышала о призывах выйти на протесты против блокировок, но ни я, ни большинство моих знакомых не готовы участвовать в таких акциях. Нам еще здесь учиться, кто‑то собирается жить здесь всю жизнь. Есть страх, что одно участие в митинге может закрыть массу возможностей в будущем. Это пугает. Тем более, когда видишь истории людей примерно твоего возраста, которые были вынуждены уехать и заново строить жизнь в другой стране.
Я рассматриваю вариант учебы за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Очень хочется хотя бы какое‑то время пожить в другой стране, попробовать другую культуру и уклад — я с детства изучаю языки и давно об этом думаю.
Но в идеале хотелось бы, чтобы именно в России решилась проблема с интернетом и в целом изменилась общественная атмосфера. Люди не могут искренне хорошо относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их близкие — братья или отцы.
«Когда онлайн‑книги не открываются, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
В новостях часто пишут, что интернет ограничивают из‑за каких‑то «внешних причин», но по тому, какие именно ресурсы блокируются, становится ясно: цель в том, чтобы люди меньше говорили о проблемах и меньше получали альтернативную информацию. Иногда я просто сижу и думаю: мне 18, я только взрослею, и совершенно непонятно, куда дальше двигаться. Кажется, что через несколько лет мы будем общаться голубиной почтой. Потом все‑таки возвращаешься к мысли, что это не может длиться вечно и когда‑нибудь закончится.
В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим, потому что они переставали работать. На прогулке хочется просто включить музыку, а оказывается, что некоторых любимых треков в отечественном музыкальном сервисе просто нет. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать видеоплатформу, держать экран активным. В итоге я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь просто лень.
С общением пока более‑менее удается справляться. С кем‑то из знакомых мы перешли на отечественную соцсеть — раньше я ей почти не пользовалась, как типичный зумер, — теперь пришлось привыкать. Но сама платформа мне не очень нравится: заходишь туда, а в ленте — странный и часто жесткий контент.
Учебу блокировки тоже замедляют. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными версиями книг, и когда школьный интернет работает только в режиме «белых списков», ни один онлайн‑ресурс с текстами не открывается. Приходится идти в библиотеку и искать бумажные издания; на все это уходит гораздо больше времени. Доступ к некоторым учебным материалам стал намного сложнее.
Особенно пострадали дополнительные онлайн‑занятия. Многие преподаватели раньше бесплатно проводили дополнительные созвоны с учениками в мессенджерах. В какой‑то момент эта система развалилась: связь срывалась, занятия срывались, никто не понимал, через какую платформу теперь общаться. Мы перепробовали несколько иностранных мессенджеров и приложений для видеосвязи. В итоге сейчас у нас параллельно несколько чатов — в разных сервисах, и каждый раз приходится искать, что из этого в данный момент вообще работает, просто чтобы уточнить домашнее задание или расписание.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список обязательной литературы, почти ничего из него не смогла найти легально онлайн. Это труды зарубежных теоретиков XX века, которых нет ни в крупнейших российских электронных библиотеках, ни в открытом доступе. Остается искать б/у‑книги на маркетплейсах по завышенным ценам. При этом периодически появляются новости о том, что из продажи могут убирать все новые книги современных зарубежных авторов. И ты буквально не понимаешь, успеешь ли вообще заказать то, что хочешь прочитать.
В основном я смотрю контент на крупной видеоплатформе: стендап‑комиков, блогеров. Складывается ощущение, что у работающих там артистов сейчас только два пути: стать официально клеймёнными иноагентами или уйти на отечественную видеоплатформу. Я принципиально ее не смотрю, поэтому те, кто туда ушел, просто исчезли из моего информационного поля.
У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок, а те, кто младше, иногда разбираются еще лучше. Когда только ограничили доступ к одной популярной соцсети с короткими видео, нужно было ставить специальные модификации, и я видела, как ребята младше меня спокойно это делали. Мы, старшие школьники, часто помогаем учителям: настраиваем им VPN, объясняем, как пользоваться.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, который в какой‑то момент просто перестал работать. Тогда я в буквальном смысле потерялась в городе: не могла открыть карты, не могла написать родителям, пришлось идти в метро и ловить бесплатный Wi‑Fi. После этого я пошла на «крайние меры»: поменяла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер знакомой, придумала адрес, скачала другие VPN. Они тоже какое‑то время работали, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, и она пока держится — но серверы приходится постоянно менять.
Самое неприятное — ощущение, что для решения базовых задач нужно все время быть в напряжении. Еще несколько лет назад я бы не поверила, что личный смартфон в любой момент может превратиться в почти бесполезный кирпич. Мысль о том, что однажды могут отключить вообще все, сильно тревожит.
Если VPN полностью перестанут работать, я даже не представляю, что делать. Контент и связи, которые у меня есть только благодаря обходам, занимают огромную часть жизни — и так не только у подростков, но и у взрослых. Это возможность общаться с людьми из других стран, понимать, как они живут и что происходит в мире. Без этого остаешься в очень маленьком замкнутом пространстве: дом, учеба — и почти ничего за их пределами.
Если же действительно исчезнут все обходы, вероятнее всего, многие окончательно перейдут в отечественные соцсети. Очень не хочется верить, что все закончится обязательным использованием государственно контролируемых мессенджеров — это воспринимается почти как «последняя стадия».
Про протесты против блокировок в марте я слышала. Один из преподавателей прямо сказал, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ «отметить» тех, кто выходит, поэтому большинство моих знакомых, тем более несовершеннолетних, даже не рассматривают участие. Иногда хочется высказаться публично, но соображения безопасности перевешивают.
При этом я каждый день слышу вокруг недовольство происходящим — просто многие уже настолько привыкли к этим условиям, что почти не верят, будто протест способен что‑то изменить.
Среди ровесников я часто замечаю скепсис и даже агрессию. В разговорах все чаще звучат клише вроде «либерасты», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семей, пропаганды или просто усталость, которая выливается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда спорю, но нечасто — видно, что многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне очень слабыми. Грустно видеть, как людям навязывают взгляды, а они не хотят или не могут увидеть, как все устроено на самом деле.
Думать о будущем тяжело: я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я провела в одном городе, в одной школе, с одним кругом людей. Теперь постоянно думаю, что делать: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых не очень помогает: они жили в другом времени и часто сами не понимают, что сейчас можно посоветовать подростку.
Я думаю об учебе за границей почти каждый день — не только из‑за интернет‑ограничений, но и из‑за общего чувства сжатого пространства: цензуры фильмов и книг, появления статусов вроде «иноагент», отмен концертов. Кажется, что тебе не дают увидеть полную картину, что‑то постоянно скрывают. При этом непросто представить себя в одиночестве в другой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственно правильный путь, иногда — что это просто романтизация, и на деле «лучше там, где нас нет».
Я помню, как в 2022 году ссорилась почти со всеми в школьных чатах — было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что большинство вокруг тоже не хотят этой войны. Сейчас, после разговоров с разными людьми, я уже так не думаю. И именно это ощущение все сильнее перевешивает любовь к своему городу и стране.
«Закинул задание в нейросеть — и не успел получить ответ, потому что отвалился VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Сам факт, что нужно почти постоянно пользоваться VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций — это стало чем‑то привычным. Но в быту это сильно мешает: VPN то не работает, то его приходится включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские ресурсы, наоборот, плохо работают с включенным VPN.
Серьезных проблем с учебой из‑за блокировок у меня не было, но мелкие ситуации случаются. Недавно я сдавал задание по информатике и решил списать: отправил его в популярную нейросеть, она начала отвечать, а потом соединение оборвалось, VPN отключился — и код я так и не получил. В итоге пришлось перейти в другую нейросеть, которая работает без VPN. Бывали случаи, когда из‑за перебоев связи не удавалось вовремя связаться с репетиторами, но иногда я этим даже пользовался — делал вид, что мессенджер «лежит», и просто игнорировал сообщения.
Чаще всего мне нужны нейросети, мессенджер и видеоплатформа. Последняя помогает и по учебе — можно быстро найти объяснение темы, и для досуга: я, например, пересматриваю фильмы киновселенной Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на российских видеоплатформах или просто нахожу сайты по поиску. Сижу и в заблокированных соцсетях — по привычке через VPN. Читать люблю не слишком, но если читаю, то либо бумажные книги, либо электронные в российских приложениях.
Из обходных способов я использую только VPN. У знакомых вижу и другие решения: кто‑то установил специальную версию мессенджера, которая работает без обходов, но я сам пока не пробовал.
По моим ощущениям, активнее всего блокировки обходят именно молодые люди. Кому‑то нужно общаться с друзьями за пределами России, кто‑то зарабатывает в блогинге и не может уйти из международных соцсетей. Сейчас без VPN «никуда не зайдешь и ничего не сделаешь», кроме разве что пары базовых игр.
Что будет дальше, я не знаю. Иногда появляются новости, что блокировку мессенджеров могут ослабить из‑за недовольства пользователей. Мне кажется, что сами по себе такие приложения не обязательно «подрывают государственные ценности» — всё зависит от того, кто и как ими пользуется.
О митингах против блокировок я не слышал, и, насколько знаю, мои друзья тоже. Думаю, что даже если бы услышал, вряд ли пошел бы: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне это не особенно интересно. Кажется, что мой голос там мало что решит, и при этом есть проблемы, которые кажутся куда более серьезными, чем конкретный мессенджер.
Политика в целом меня мало интересует. Я знаю, что многие говорят: «если не интересуешься политикой, это плохо», но мне, честно говоря, всегда было все равно. Видео, где политики кричат друг на друга, устраивают скандалы — я этого просто не понимаю. Понимаю лишь, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей вроде жесткого тоталитаризма. Но лично мне это кажется очень далеким. В школе я сдаю экзамен по обществознанию, и политика — самая слабая моя тема.
В будущем хочу заниматься бизнесом — решил так еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. Насколько сейчас легко вести бизнес в России, пока не очень представляю, думаю, многое зависит от ниши.
О том, как блокировки влияют на бизнес, думаю, что по‑разному. В каких‑то сферах уход иностранных компаний и ограничение зарубежных платформ, может быть, создают возможности для российских брендов. Но те, кто зарабатывает именно на международных площадках и приложениях, постоянно живут с мыслью, что в любой момент их дело может рухнуть из‑за очередного запрета.
О переезде всерьез я не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, казалось, что многие города там по уровню сервиса уступают Москве: у нас можно заказать еду или такси глубокой ночью, а где‑то это сложно. По субъективному ощущению, Москва безопаснее некоторых европейских городов и в целом очень развита. Здесь мои родственники и друзья, все привычно и понятно. Поэтому жить где‑то еще я пока не хочу.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала интересоваться политикой в 2021 году, когда проходили массовые протесты. Старший брат тогда много со мной обсуждал новости, я начала глубже разбираться, а потом началась война. В какой‑то момент ужасных новостей стало так много, что я поняла: если продолжу читать все подряд, просто разрушу себя изнутри. У меня диагностировали тяжелую депрессию, и постепенно я перестала эмоционально реагировать на каждое новое решение властей.
Примерно два года назад я выгорела и перестала активно вовлекаться в политику. Сейчас блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, было понятно, что к этому все идет, с другой — когда видишь конкретные списки заблокированных сервисов, это выглядит как абсурд.
Мне 17, я человек, который буквально вырос в сети. Когда я пошла в школу, у меня уже был первый сенсорный телефон с интернетом. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас ограничивают: мессенджеры, видеоплатформы, сервисы для игр и учебы. Заблокировали даже крупный международный сайт по шахматам — и это уже кажется совершенно нелогичным.
Последние годы все в моем окружении пользуются одним и тем же мессенджером: родители, бабушка, друзья, брат, который сейчас живет в Швейцарии. Раньше мы спокойно созванивались по нескольким приложениям, а теперь вынуждены искать обходные пути: устанавливать прокси, модифицированные клиенты, настраивать DNS‑серверы. При этом есть понимание, что такие решения тоже могут собирать и передавать данные, но многие все равно считают их безопаснее, чем некоторые отечественные платформы.
Еще несколько лет назад я не знала, что такое DNS‑сервер, прокси или специальные программы для обхода ограничений, а сейчас у меня выработалась привычка постоянно их включать и выключать. На ноутбуке стоит отдельная утилита, которая перенаправляет трафик к заблокированным сервисам, и я ей пользуюсь уже почти автоматически.
Блокировки мешают и учебе, и отдыху. Чат класса раньше был в мессенджере, теперь мы вынуждены дублировать его в отечественной соцсети. С репетиторами я привыкла созваниваться в голосовом приложении для геймеров, но оно тоже стало недоступным, и мы искали замену: видеосвязь через несколько сервисов, отечественные аналоги. Некоторые отечественные решения работают нестабильно — на них трудно проводить полноценные занятия.
Для учебных презентаций я пользовалась зарубежным сервисом, который стал недоступен без обходов. Пришлось переключаться на другие инструменты. Многие привычные рабочие инструменты теперь либо требуют сложной настройки, либо работают через раз.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому развлекательного контента в жизни меньше, но полностью отказаться от него не получается. Иногда утром листаю короткие видео, чтобы проснуться, вечером смотрю ролик или два на видеоплатформе — каждый раз через обходные решения. Даже для того, чтобы запустить любимую мобильную игру, нужен VPN.
Среди ровесников умение обходить блокировки стало чем‑то само собой разумеющимся — вроде умения пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже взрослые родственники постепенно в этом разбираются, хотя некоторым проще смириться и использовать ограниченный набор «разрешенных» сервисов.
Мне кажется, государство вряд ли остановится на уже введенных блокировках. Еще слишком много западных сервисов и ресурсов, которые можно теоретически запретить. Снаружи это выглядит так, будто кто‑то просто вошел во вкус в поиске новых ограничений, и каждой новой мерой добавляет гражданам неудобств.
О движениях, которые призывали протестовать против блокировок, я слышала, но отношусь к ним осторожно — особенно когда появляются сомнительные заявления о якобы «согласованных» митингах, которые потом не подтверждаются. На фоне таких историй особенно заметны редкие примеры, когда активистам все‑таки удается согласовать легальную акцию — даже если впоследствии ее срывают.
Мы с друзьями планировали пойти на акцию против блокировок в один из дней, но в итоге возникла путаница с датами и статусом согласования, и ничего не состоялось. У меня большие сомнения, что в нынешних условиях вообще возможно что‑то массово согласовать. Но сами попытки важны: хотя бы видно, что кто‑то пытается действовать в правовом поле.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, и многие мои друзья тоже. Нас движет не только интерес к политике, сколько желание хоть как‑то обозначить позицию. Даже понимая, что один митинг ничего глобально не изменит, хочется хотя бы попытаться быть услышанными.
Будущего в России я, честно говоря, не вижу — по крайней мере для себя. Я очень люблю страну, культуру, язык, людей — все, кроме действующей политической системы. Но если в ближайшее время ничего не начнет меняться, я просто не смогу построить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Одна я ничего не изменю, а многие люди, к сожалению, слишком напуганы, чтобы выходить на улицу. Митинги здесь — это совсем не то, что в европейских странах.
Я планирую уехать в Европу хотя бы на время магистратуры и, возможно, остаться там, если дома ничего не поменяется. Чтобы я захотела вернуться, нужна реальная смена курса и заметное отступление от авторитарных практик, к которым страна сейчас все ближе.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться обнять подругу на улице — не думая, что кто‑то увидит в этом «недопустимую пропаганду». Всё это очень сильно бьет по психике и ментальному здоровью, с которым и так немало проблем у детей и подростков.
Я учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Иногда я чувствую полное моральное отчаяние и полное отсутствие ощущения безопасности в своей стране. Порой кажется, что легче было бы выйти с плакатом и сесть в тюрьму, чем жить в постоянной неизвестности, но я стараюсь отгонять такие мысли.
Больше всего я надеюсь, что скоро что‑то начнет меняться и все больше людей будут искать и читать достоверную информацию. Хочется верить, что у моего поколения еще есть шанс увидеть страну без такой плотной стены блокировок, цензуры и страха.
