«Случай Кузнецова»: почему банкротство школы вызвало бурную эмоциональную реакцию

Дальше Кузнецов подчеркнул, что продолжают действовать другие его бизнес‑проекты: отель в принадлежащем ему старинном замке в Бургундии, летние лагеря для детей «Марабу» и образовательные программы для взрослых «Шатология».

Случай Кузнецова

После публичного заявления Кузнецова последовала волна сочувствия и поддержки: его первоначальный пост собрал заметное число реакций и комментариев. Это была первая волна эмоциональной мобилизации.

В тот же первый день противоположную, критическую позицию выразили несколько бывших коллег: антрополог Александра Архипова и психолог Юрий Лапшин, который некоторое время работал в одной из школ, связанных с проектом. Лапшин в своих сообщениях связывал банкротство с некорректными управленческими решениями последних двух лет.

«Школа продолжала привлекать кредиты под планы развития, которые ни разу не были выполнены. Обслуживать долг тоже стало невозможно. На протяжении многих лет школа арендовала у основателя принадлежащее ему имущество (отель в Бургундии) по коммерческой ставке. Совет директоров смог затормозить эту практику в учебном сезоне 2024—25. В 2025 году я вышел из совета директоров. Школа принимала авансовые платежи от родителей за образовательные услуги, которые заведомо не могла оказать…»

Этот критический текст также получил широкую поддержку и породил в течение нескольких дней нарастание обвинений в адрес руководства — как от бывших сотрудников, так и от людей, напрямую не связанных с проектом. Наступила вторая волна эмоциональной мобилизации.

Появилось много публикаций, где на основе фрагментарных финансовых данных авторы пытались доказать злоумышленные намерения руководства. Соответствующие сооснователи проекта активно опровергали обвинения, объясняя проблемы сочетанием форс‑мажорных обстоятельств: пандемии и крупных международных кризисов.

Еще одна волна реакции последовала, когда известные журналисты и блогеры высказали обеспокоенность атмосферой ненависти и фрустрации, вызванной этим случаем. Их обращения снова породили смешанную реакцию: часть читателей поддержала обвинения, другая — выражала удивление и сожаление по поводу накала страстей.

Параллельно бывшие учителя, уволенные из проекта, вместе с родителями учеников, которые не смогли закончить учебный год, сформировали неформальную ассоциацию, чтобы помочь детям доучиться. Эта инициатива получила положительный отклик в сети и стала примером практической солидарности.

Я не ставлю здесь цель разбираться в финансовой правоте сторон — я не считаю себя компетентным во всех деталях. Меня интересует другой вопрос: почему банкротство небольшой образовательной компании вызвало у столь многих людей за короткое время столь сильные эмоции — от пламенного сочувствия до ненависти и отчаяния?

Свой круг

Первое публичное сообщение о банкротстве было адресовано широкому, но социологически отчётливо очерченному сообществу российских гуманитариев, журналистов, людей искусства — в основном столичных. Это сообщество исторически складывается с 1970‑х годов и, несмотря на смену персоналий, сохраняет определённые механизмы самореализации и признания.

Важнейшей основой такого сообщества являются психологические принципы связи (bonding). В литературе и драматургии конца XX века встречаются яркие описания подобных отношений: устойчивое чувство принадлежности среди людей, чьи взаимоотношения сочетают привязанность, вражду и постоянное выяснение отношений, но при этом не приводят к распаду группы.

Для членов сообщества оно часто оказывается главным пространством социальной самореализации: им кажется, что «некуда уйти». Это даёт опыт эмоциональной принадлежности, но одновременно и самоотчуждение — ведь приходится ежедневно взаимодействовать с людьми с разными взглядами. При этом нет институциональных возможностей создать полноценно альтернативное сообщество.

Отсюда вытекает страх: любая поляризация может привести к распаду круга и утрате важного пространства поддержки. Общим языком для коммуникации в таком пространстве часто становится морализм — взаимные, порой резкие оценки действий друг друга с позиций добра и зла. Коллективное сочувствие тому, кто признан жертвой, превращается в важный механизм социальной мобилизации.

Мнимое и сущее

Такая полупринудительная связь отличается и от эмпатии, и от солидарности: эмпатия индивидуальна, а солидарность предполагает институциональную самоорганизацию и реальные социальные последствия. Действия уволенных учителей и родителей были проявлением солидарности; болезненная же реакция широкой аудитории — следствие особых принципов связности внутри сообщества, для которых пока не выработано общепринятое название.

Подобные формы связи описывались и раньше: критики отмечали, что участие в таких группах часто связано с желанием спасаться от внешнего отчуждения, «жаться друг к другу», при этом мало уметь и желать размежевываться иначе, чем навсегда и резко. В результате у членов сообщества снижается способность к коллективному действию (agency).

Сегодня для описанного поколения последним прибежищем коммуникации во многом остаются популярные онлайн‑платформы; более молодые поколения используют иные медиумы и биографические сценарии, так что привычная форма сообщества вряд ли будет полностью воспроизводиться дальше. Тем не менее описанные механизмы связи могут сохраняться дольше, чем кажется на первый взгляд.

Вопрос об отношении к деятельности Кузнецова, как и многие другие подобные конфликты, во многом оказывается вопросом самоопределения сообщества. Чувство принуждённой принадлежности усиливает травматичность скандала: людям как будто «некуда уйти», и поэтому их сильные эмоциональные реакции особенно болезненны.

***

Здесь стоило бы предложить конкретный выход, но я не могу дать универсального рецепта. Отрадно, что инициатива бывших учителей и родителей создала новый горизонт agency, однако она не отменяет существование сообщества и связанных с ним проблем. Возможно, сообщество изменится; возможно, его роль в жизни людей станет иной.

Пока главный вклад предлагаемого анализа — познавательный: важно понять, что происходит и что тревожит людей, выходящих в ленту соцсетей, кроме мировых катастроф. Это помогает объяснить наши эмоции тем, кто будет после нас.

Вероятно, социально зрелый и рефлексирующий человек способен выстраивать разные типы связей — в том числе и такие, где есть полная agency. Даже в условиях, когда многие видят общество через призму онлайн‑платформ, существуют разные возможности органично выстраивать отношения.

Всплески коллективных аффектов могут угнетать — но можно сопротивляться их воздействию и не позволять им определять нашу жизнь.

02—03.05.2026